alklemen

Предлагаю Вашему вниманию небольшой литературный экзерсис, заранее прошу не судить строго. С воскресным днем!


Дом.

Подъезд нумер четыре невзрачного сталинского дома у Семеновского парка никогда ничем особенным не отличался. Может быть, сам дом и потянул бы на шедевр архитектуры, но строители, а ими были пленные немцы, опрометчиво возвели по соседству еще двадцать точно таких же домов. Так невзрачный дом начал свою жизнь и потерял индивидуальность. Из парка периодически доносились крики и выходили маньяки, которые и были их причиной. Но далеко не всегда. Однажды теплым летним вечером я узнал, что Вова любит Машу, по воплю, который доносился из глубины семеновской чащи.
Пять этажей, серые кирпичи, домофон, надпись «Катя, спасибо за сына» на асфальте, - одним словом вполне обычная московская реальность конца двухтысячных. Места для машин не хватало катастрофически, и жители дома соревновались в умении припарковаться до того, как припаркуются другие. Перефразируя классика, можно сказать, что автомобильный бум снова испортил москвичей, уже решивших квартирный вопрос.
На каждой лестничной клетке две квартиры, одна однокомнатная, а другая аж о двух комнатах. «Однокомнатные», чьи двери были слева, справедливо недолюбливали своих соседей напротив за лишние квадратные метры и раздельный санузел.
На первом этаже помещалась тетя Паша, принадлежавшая к клану «однокомнатных» и двухкомнатная женщина средних лет по имени Скворцова. Их объединяла многолетняя борьба против никотиновой зависимости, обсудить результаты которой тетя Паша и Скворцова периодически выходили на лестницу с сигаретой в зубах.



Второй этаж вмещал в себя квартиру аспирантки одного из научно-исследовательских институтов Москвы Глафиры Петровны, блондинки по цвету волос, медика по образованию, да и по взглядам на жизнь. Напротив нее в двухкомнатных хоромах между прочим окопался Лазарь Моисеич Гелбельдерг, почетный работник кондитерской промышленности, работающий председателем одной очень некоммерческой организации. Организация занималась коммерцией напропалую, но Гелбельдергу не были знакомы муки совести, во всяком случае, по этому поводу.
Настала очередь третьего этажа, который опрометчиво занимал автор и Василий, молодой человек неопределенных занятий. Автор был в двухкомнатном положении по отношению к однокомнатному Василию, что не мешало им здороваться и вместе захаживать в гости к Лазарь Моисеичу.
Последним в этом нехитром списке будет пятый этаж, обе квартиры которого были сданы в наем и жильцы которых постоянно менялись. Во время описываемых мною событий в двухкомнатных палатах некто Жоржик сожительствовал с девушкой по имени Инга. Однокомнатная же квартира пустовала.
Еще у дома был подвал, а у подвала был дворник Егорушка, который в нем жил. Периодически Егорушка выходил из своего логова для исполнения дворницких обязанностей, держа в одной руке лопату для уборки снега, а в другой не держа ничего. Приступал он к работе рано, а именно в шесть часов. Любой обычный человек мог спасовать перед таким заданием и не выспаться. Но Егорушка был не совсем обычный человек и не высыпался вдвойне. От этого жители подъезда постоянно заставали его спящим стоя, когда торопились утром на работу. Во избежание удара об асфальт Егорушка предусмотрительно опирался щекой на лопату. Издалека казалось, что у него вовсе не две ноги, а одна нога и лопата вместо другой.

Глаша.

Глафира Петровна Пушистая работала младшим научным сотрудником в медицинском НИИ, доучиваясь в аспирантуре, носила длинные светлые душистые волосы, которые спадали до самой поясницы, и умела смеяться так, что женщинам хотелось плакать, а самым хмурым мужчинам смеяться в ответ. Глаза ее были небесной синевы, и не один научный сотрудник НИИ Воздушных болезней РАН мечтал закружиться в их водовороте, но Глаша была непреступна как московский чиновник в обеденный перерыв. Даже сам директор НИИ всемогущий академик Иванов был вынужден познать горечь поражения в борьбе за глашины пухлости.
Глафириных губ было вполне достаточно для того чтобы весь Орел провожал ее глазами вплоть до купейного вагона, когда прошлым летом она ехала в Москву бороться с воздушными болезнями. Но у Глаши еще и были полные сочные бедра, которые плавно раскачивались в такт ее походке, поэтому провожать ее глазами приехало чуть ли не все Черноземье. В тот самый момент, когда эта молодая женщина 25 лет купила билет на поезд Орел – Сокол – Беркут - Москва, все московские соколы, орлы и прочие беркуты были обречены.
За пять лет, что предстояло учиться в аспирантуре, она собиралась защитить кандидатскую, выступить на конференциях «Воздушная наука в свете последних изменений атмосферы» и, разумеется, научном симпозиуме «Глобальное потепление и миграция воздушных потомков в связи со здоровьем пенсионеров Восточной Европы». Но все это было не главное.
А самое главное было во внешности этой амазонки от медицины. Всякий раз, когда Глаша улыбалась, на круглом овале ее лица появлялись ямочки, в которые хотелось падать. А нрава она была довольно веселого, смешливого, много читала Хармса, поэтому Лазарь Моисеевич, не будучи ни орлом, ни соколом, ни даже на худой конец, белоголовым орланом, попался на эту удочку, как фаршированный карп к ханукальному столу.
Так пламенно и безрассудно он любил только в ранней молодости. Как ни банально, ту звали Клара, Клара Марковна, а фамилию старик уже не помнил, да и не важно это было. Если вы скажете что-нибудь типа Коган или Рабинович, то не ошибетесь. Клара с родителями спешно репатриировалась, когда бровастый генсек предоставил ее племени такую возможность и личная жизнь Лазарь Моисеича не сложилась. Именно из-за этого он много, часто и матерно ругал КПСС.
На полке в квартире Глафиры стояли один медицинский словарь, два тома Шопенгауэра и три пластинки Альфреда Шнитке. Большой портет Зигмунда Фрейда висел на стене и напоминал о сублимации. Если бы не диск с записью третьего сезона популярного американского мультсериала, в котором юмора было столько же, сколько и желтой краски на мордах главных героев, то можно было подумать, что копчик является единственным, что равнит Глафиру с человеками. Рафинированность глафириного интеллекта успешно конкурировала с бархатистой белизной ее кожи и жемчужной белизной ровных крупных зубок.
Все эти кроваво-красные губы, чудные ямочки, полные и округлые колени Глафира твердо решила принести в жертву науке. Но скажите, стоила ли наука такой жертвы? Приняла бы она ее? Если бы наука была женщиной, то сама бы сказала орловско-черноземной красавице без обиняков: «Да все ваши тома Юнга и Геккеля не станут равной заменой даже одной ямочки, что уж говорить о губах и коленях. Уберите все эти прелести с моего алтаря на фиг и используйте их по прямому назначению, у меня есть пожертвования и покостлявее».
Но в силу учености Глафира этого не понимала и жила в съемной однокомнатной измайловской квартире вместе с котом. Как она любила говорить, лучше уж жить с котом, чем со скотом. И была права. Рыжего, кастрированного, а потому толстого кота она по простоте душевной назвала Нейрокогнитивный диссонанс или, когда хотела приласкать, Нейрокогнитивненький диссонансик.
Зная громкую репутацию глашиных губ, бедер и в особенности ямочек на щеках, профессора с кафедры анатомии не пускали ее в анатомичку, потому что боялись ее приревновать даже к покойникам.
Добиваясь глашиного внимания, мужчины за рулем нарушали скоростной режим, пересекали двойную сплошную, лихачили, палили в воздух из травматического пистолета и просили номер мобильного телефона.
Интеллигентные юноши стрелялись, вызывали друг друга на дуэль, писали стихи, оды, рвали их, давились стрихнином, а потом уходили в армию. Возвратившись из армии и повзрослев, они сдавали на права и делали тоже самое, что и мужчины, но это не помогало.
Ученые из НИИ воздушных болезней защищали диссертации, становились профессорами, академиками, заваливали своими трудами полки библиотек во всех медицинских вузах страны и ближнего зарубежья, но им везло не больше, чем юношам и водителям.
Старики тратили последние деньги на кошачий корм, чтобы втереться в доверие к Нейрокогнитивному диссонансу. Диссонанс был прожорлив, как студент в гостях у дальних родственников, но съеденные килограммы комбикормов упорно не хотели превращаться в милость обладательницы симметричных ямочек.
Метросексуалы не вылезали из массажных салонов, выщипывали брови, ночевали в солярии и с упорством, достойным лучшего применения, ходили в сауну, бассейн и на кардио тренировки. Они увеличивали аэробную нагрузку и отбеливали и без того уже отбеленные до самых корней и отдающие синеватой белизной зубы. Даже дворник Егорушка перестал спать в обнимку со снегоочистительной лопатой круглые сутки и во второй половине дня начал хорохорится к огромному удивлению всего подъезда.

Лазарь Моисеич.

Теперь нужно сказать несколько слов о небезызвестном жителе подъезда с экзотической фамилией Гельбелдерг. Лазарь Моисеевич носил одни и те же ботинки уже двадцатую зиму подряд и очень гордился этим обстоятельством. Кареокий рыцарь ремонта и повелитель двух таджиков купил эти артефакты перестроечной эпохи из-под полы где-то в районе ГУМа, где точно он уже сам не помнил. Во время всеобщего дефицита нужно было обладать недюжинными деловыми качествами, чтобы приобрести такие полуботинки производства ГДР. Надо признать, что Лазарь Моисеич ими обладал и даже очень.
Лазарь Моисеевич знал только одного человека с Малой Арнаутской, которому удалось нечто подобное: дядя Шуня Перельман был известен на всю Одессу тем, что доносил купленные во время НЭПа сапоги до самой смерти Брежнева, после чего утратил всякую мотивацию жить и носить их дальше, скоропостижно скончавшись. В глубине души Лазарь Моисеич конечно понимал, что побить мировой рекорд Перельмана ему не суждено и жалел, что не сделал ту покупку лет на двадцать раньше.
На первом месте для молодящегося Гилбельдерга была работа, на втором Глафира Петровна с ямочками на щеках и сочной полоской алых губ чуть выше подбородка. А работал он не кем-нибудь, а председателем правления международной благотворительной организации помощи инвалидам (сокращенно МБОПИ) «Помощник». При этом единственным инвалидом, которому он когда-либо помог, был тот самый дворник Егорушка, коего он встречал каждое утро у своего подъезда. Для ускорения Лазарь Моисеевич отвешивал Егорушке подзатыльник, когда тот засыпал стоя в обнимку с лопатой для уборки снега. Гилбельдерг, или как он сам себе называл для краткости Гилбельдергище, считал, что таким образом помогает горемыке-дворнику справляться со своими обязанностями.
Основным занятием для него была стройка и ремонт разных помещений в замороженной и засыпанной снегом Москве с последующей сдачей их молодым предпринимателям в аренду в качестве офисов. Для ремонта он пользовался учредительными документами своей МБОПИ и помощью двух строителей из Средней, а потому солнечной Азии, Хусрафа и Навруза, которые периодически привозили из-под Душанбе соленый сыр и те самые моченые железы внутренней секреции молодого барашка, в просторечии уныло называемые яйцами. То ли из вежливости, то ли из уважения к благотворительной деятельности Лазарь Моисеича, Хусраф и Навруз всякий раз предлагали старику попробовать этих яств. Но последний все время отказывался, ссылаясь на язву желудка и пресловутую мужскую солидарность.
Чтобы не прослыть заправскими юдофобами все соседи звонили в дверь Лазарь Моисеичу и здоровались с ним лично. Старик видел проявление этой древней болезни во всем: в том, что его пыталась обсчитать продавщица в магазине, хотя это и было бесполезно: старина Гильдельберг мог сам обсчитать кого угодно, начиная от бухгалтера Владимира Ивановича из местного ТСЖ и заканчивая суперкомпьютером с десятью нанопроцессорами.
В том, что ему отказывали девушки, дядюшка Лазарь тоже винил антисемитизм. А еще не уступали место молодые люди, в особенности когда сидели в метро в обнимку с теми самыми девушками.
Со мной он здоровался всегда примерно одинаково. Кричал «привет пионэрам» и изображал при помощи правой руки и гнездившейся на его лысине черной шапки а-ля панама то самое пионерское приветствие. Услышав в ответ что-то похожее на «Да продляться ваши годы, достопочтенный Лазарь Моисеич» он открывал дверь, бил заспанного Егорушку по затылку и ветхозаветной, но бодрой походкой шел к своему автомобилю. Вспомнив, что никакого автомобиля у него отродясь не было, седобородый патриарх и благодетель инвалидов все той же, но уже не столь бодрой походкой, семенил на троллейбусную остановку. Снег скрипел под его ботинками, которые помнили распад Союза, Ельцина на танке, расстрел Белого дома, два кризиса и четырех президентов, а также все шероховатости известковых камней у Стены плача. День обещал быть деловым, январское солнце уже вовсю осветило черную панаму стоящего рядом с остановкой председателя правления.

О бедном гусаре замолвите слово.

Бедный гусар из колена данова бойко играл на скрипке, но Глаша не была похожа на поклонника скрипичной музыки. При виде ее Лазарь Моисеич хотел разухабисто расчесать русые волосы, достать гусли, опоясаться кушаком, поклониться в пояс и исполнить что-нибудь про челны Стеньки Разина. Но поскольку волосы были седые, а до этого черные и кудрявились, под рукой была только скрипка фирмы «Братья Якобсон», доставшаяся ему от дяди Левы, то получалось сплошное «Он уехал в семь сорок», впрочем, на более слезвливый манер.
Впервые увидев Лазаря Моисеевича на их общей лестничной клетке, спустя несколько дней после великого переселения научно-воздушных медицинских сотрудников из Орла в Москву, Глаша слегка припухлила свои арбузные уста и произнесла:
- Здравствуйте. Же ма пель Глафира Петровна.
Старый Лазарь тоже представился, но в тот момент он не знал точно, как его зовут и зовут ли вообще. В тот великий и страшный миг ему открылась простая истина: в глашины ямочки хотелось падать. Голова Лазаря кружилась; он мечтал быть орловским рысаком, который умчит эту томную барыню вглубь лесов средней полосы, который перенесет ее через Валдайскую возвышенность, которому Волга будет по колено, а Ока по щиколотку. А потом на печи в русской избе она подарит ему счастье, а его, как и денег, никогда не бывает много. Но повелитель строителей и недорогих офисов по 1000 рублей за квадратный метр был скорее похож на кощея, в бессмертие которого верилось с трудом.
То было лето и орловская княжна вышла на лестничную клетку будучи облаченной в белую кружевную блузку. Из-под блузки слегка подслеповатый Моисеевич мог увидеть едва различимый лиф. Розовые губы на фоне молочно-белого лица гармонировали с этой блузкой как детство и бисквитный торт.
Тухельки были того же цвета, в них только сегодня были обуты чудной формы ножки. Их хотелось лобызать, но Лазарь Моисеич сдержался, хоть и не был человеком из органов.
- Зравствуйте, Глафира Петровна!
- Добрый день, Лазарь Моисеич!
В голове у Глаши складывался очередной текст научной статьи про соматические симптомы нервно-воздушных болезней. Статью переведут на английский, немецкий, французский, а также на суахили, хотя в Африке совсем нет воздушных болезней, одни только средиземноморские и атлантические, да и то редкость. Профессор Муклерсон, еще когда Глаша была где-то в районе курско-орловской дуги, обещал включить ее аспирантскую статью в ежегодный альманах «Вестник аэробной патологии», что тешило глашино самолюбие. Фамилия Пушистая, должно быть, очень музыкально звучала на суахили.
- Удачного Вам – сказала синеокая красавица и поплыла по ступеням. Лазарь Моисеевич завидовал ступеням черной как квадрат Малевича завистью. Он и не думал о покупке керамзита для стен в одном из будущих офисов, что возведут неутомимые Хусраф и Навруз, а только об этих ступенях и ступнях, шедших по ним.
Нужно ли говорить, что старина Гелбельдерг готов бы не то что песок целовать, как в известной песне его бурного среднего возраста, а все строительные материалы, по которым могла бы гипотетически ходить Глафира Петровна. Кафель, плитку, линолеум, паркет и ковролин, андулин, шифер и даже стекловату, только бы она делила с ним раскладушку на железных ножках до гробовой доски одного из них, кого именно, вы догадаетесь путем нехитрых арифметических вычислений.
Ему уже не нужно было обильных обедов, плотных завтраков, наваристых борщей и пельменей с телятиной, не нужно было поджарок и тем более котлет. Он согласен был готовить все это сам, денно и нощно, чтобы все эти яства растворялись в глафирином розовом и ароматном рту.
Разве научным работникам не положено быть толерантными – подумал Гелбельдерг? Или проявить уважение к старшим? А собственно, что мне мешает? Она еще довольно молода, это да. Но я был молод еще вчера с утра и, может быть, буду молод на следующей неделе. Тем более при современном уровне развития медицины можно быть молодым в любое время суток, главное не подавиться таблеткой. А таблеткой Лазарь Моисеич никогда не давился, хотя и был жадным.
С тех пор прошло полгода. Жаркое лето сменилось московской зимой, но чувства Лазарь Моисеича росли и пухли, как дрожжевое тесто.
Он стоял перед наглухо закрытой дверью Глаши и жалобно постанывал.
- Лазарь Моисеич – раздался зычный и пахучий голос аспирантки - ваша дверь напротив моей, почему бы вам не сделать два шага и переночевать в вашей квартире, вместо того, чтобы делать это на моем зеленом коврике?
В квартире номер 83 усталого путника ждал томик Бродского, яичница и беременный батарейками калькулятор с пузатыми кнопками марки «Гешефтъ». В 84-ой же была совсем другая картина: где-то там, в глубине комнаты, среди пелерин и подушек, сейчас возлежит ОНА, томная, читает Хармса и улыбается, а он, Лазарь Моисеич, лишен всего этого.
- Вы законченная антисемитка, Глаша. Вы слышали, что орловская губерния была самая черносотенная и там происходили невоображаемые погромы? Это не Ваш дедушка оборвал последние пейсы раввину Шмулевичу?
- Я будущий кандидат врачебных наук и знаю прекрасно, что единственным евреем в губернии был Евсей Фармазон, да и то выдавал себя за калмыка, пил кумыс и ел конину, – нехотя откликнулась Глафира. Не сбивайте меня спанталыку, не то я вас сама собью и не только. Этакий вы нарушитель общественного порядка, анфан терибль нашей лестничной клетки.
- Вот это и плохо Глаша, что ваша губерния была за пределами черты оседлости – сказал Гелдельберг, не теряя надежду. Вам не понять, что такое настоящая толерантность, как много значат для страны межнациональный мир и согласие. А еще передовой научный работник, аспирантка тоже мне. Вы ретроград, Глаша, обезумевший в своем пещерном консерватизме!
- Да, Лазарь Моисеич, вы наверное опять обвините меня в антисемитизме, как и весь подъезд. Хорошо хоть на чердаке нет антисемитов, ведь там никто не живет… Мне что, пустить к себе переночевать Петю Фрумкина из сороковой квартиры, чтобы вас избавить от этих подозрений?
- Как вы могли такое подумать, Глафирпетровна! Пусть лучше Петя у меня переночует, в крайнем случае, я его яичницей накормлю. Ему комнаты с окнами в сад вредны, юношу (а он был юноша) может продуть. Скажите лучше, что вас смущает, Глаша!
Глафира хихикнула, но промолчала. Лазарь продолжал.
- Я готов признать, мне уже не 18. Дайте чернил или авторучку, я под этим подпишусь. Дайте принтер, я распечатаю и снова подпишусь.
- Было бы под чем подписываться. У меня глаза не как у камбалы, я итак вижу, что вам… эээ… слегка больше.
- Внемлите, белокурая дщерь. Перельману с Малой Арнаутской когда он умер, было 85, а еще в 84 с половиной он был ого-го. Примите к сведению, я еще не в таком почтенном возрасте, я молод душой, к тому же у меня опыт.
- Идите вы в Жмеринку, старый развратник.
- Глаша, одумайтесь. Диссонанс, ну хоть ты внуши ей?
- Диссонанс от вас тоже не в восторге, он шипит, слышите. К тому же толстый котяра и не Кашпировский совсем, чтобы что-то внушать своей хозяйке.
- Ну почему я вам ничего не внушаю? У меня руки и ноги на месте.
- Если вы о жалости, то вы уже третий вечер подряд пытаетесь мне ее внушить и изрядно в этом преуспели.
- Вы на какой странице?
-Я на двадцать третьей, но это к делу не относится, товарищ.
- Я знаю, что к делу относится. Это все профессор Муклерсон с кафедры глазновоздушных болезней. Так вот, слушайте, мой папа знал его маму, тетю Софу, у нее был весьма паскудный характер, это я вам как сын своего папы говорю.
- Какой Муклерсон, окститесь, Лазарь Моисеич. У него жена и двое взрослых детей в Хайфе, к тому же от Хармса не в восторге. Он не в моем вкусе. Это я вам как дочь своей мамы и внучка своей бабушки говорю.
- А я люблю Хармса всей широкой русской …эээ… всей широкой душой. Глашенька, женщине нельзя быть одной, от этого ухудшается цвет лица, а вам известно как важно его сохранить для современного общества. Вы себя губите, позвольте мне спасти вас от гидры одиночества.
- Спокойной ночи, уважаемый господин Моисеевич. Будьте так любезны, сделайте два шага и вставьте ключ в замочную скважину СВОЕЙ квартиры. По телевиденью говорили, что Вас там ждут глазунья и томик Бродского.
И Лазарь Моисеевич, несолоно хлебавши, развернул свои знаменитые полуботинки и пошел к себе домой.
Как ни странно, похожая картина повторилась и на следующий вечер.
- Если мне не на чем пересекать двойную сплошную, это еще не значит, что я не мужчина, Глаша, – философски изрек Гелбельдерг, топча все тот же коврик у двери, что и вчера, да и позавчера, говоря по правде.
- Пересекайте ее пешком, Лазарь Моисеич, в час пик. Я устала от вас, вы нарушаете мирный ритм моей научной жизни.
- И правильно, для того, чтобы покончить с воздушными болезнями, вам нужен толчок, прорыв, понимаете. Вам недостает вдохновения, Глаша. У меня его на двоих хватит, даже Диссонансу останется на орехи. Глашуня, я хочу быть вашим глашатым, поймите и примите это.
- Лазер Моисеевич, вы такой футуристический, что становится страшно. И как мы назовем первенца, Бластер Лазаревич? – пошутила Глафира и засмеялась так, как она умеет.
- Анна Ивановна из 75 квартиры сказала мне, что вы приютили Бурбулятора в нарушение всех санитарных норм. Что скажет Диссонанс? Одумайтесь.
- Аооааа – зевнула Глаша своим сахарно-алым ртом.
- Это что же получается, Глазурь Петровна, меня вы приютить отказываетесь уже третий день, а стоило этому ушастому принять такое выражение морды, что некоторым стало жалко, так он уже занял место напротив портрета Фрейда и пластинок Шнитке? Это, это… уму не постижимо.
- Мыслите шире, уважаемый. Вчеря чуть ли Петю Фрумкина не приютили, хотя у вас в квартире только одна кровать, да и та односпальная.
- Вы не врач, вы, вы… законченный ветеринар, вот что. Для Вас псина уже важнее людей, это опять же уму непостижимо.
Я всегда догадывался, что там, где есть ямочки, для человеколюбия места не остается, – подумал про себя Лазарь Моисеич. Он был настойчив, это надо признать.
- Этим открытием гостиницы для бездомных друзей человека вы растоптали меня, Глаша. Вы ранили меня в самое сердце, между правым желудочком и латеральным клапаном. Мне на вас было бы жалко и ребра, из которого вас сделали. Это преступление против человечности, побойтесь трибунала мужской части населения, Глаша, вам замуж пора было выходить еще до обеда, а про сейчас я вообще умолчу.
- Не жалобите меня, Пластырь Моисеевич, лучше принесите сахарную кость для Бурбулятора, он скулит и хочет жрать. Мне боязно за кота, как бы псина им не подавился.
- Ха, боитесь, что его нейрокогнитивное величество закончит свою жизнь в пасти этой собаки Баскервилей? Тогда вы вообще окажетесь у разбитого корыта, и даже Фрейду со стенки будет вас жаль. Дайте мне 1000 рублей на сахарную кость и письмо к Валерьян Михалычу из зоомагазина, что это для вас покупается. Мне этот ренегат ничего не продаст, я ему в прошлый раз задолжал за корм для Диссонанса, он человек злой и память у него такая, что дай Бог каждому.
- Возьмите пластиковую карточку, подпись на чеке подделаете, вам не впервой, – из-под двери и вправду появилась карточка.
- Но на ней фамилия Пушистая и ваша фотография, Зефира Петровна, шоколадная вы моя.
- Бросьте эти цацки и идите в магазин.
- Уже иду, Пастила Петровна.
Лазарь Моисеевичу пришлось оставить сахарную кость и карточку на коврике, ибо Глаша никак не хотела принимать эти дары от него лично. Надежда, затеплившаяся в сердце без пяти минут старца, через пять минут покинула его. Бурбулятор не помог обрести счастье.

На следующий день Лазарь Моисеич пил водку вместе с Егорушкой, который перестал харахориться и решил поискать счастья на дне поллитры. Водка и селедка – какой прекрасный союз, думал старый Гельбельдерг, мурлыкая какую-то местечковую песню себе под орлиный нос. И даже этот Егорушка, у которого лопата была заместо ноги, казался ему не в меру развитым юношей. Они говорили о стройке, о смесителях, арендной плате, гидроизоляции и еще Бог знает о чем. Точнее, говорил об этом Лазарь Моисеич, а Егорушка со всем соглашался. И с тем, что сухая смесь нынче никуда не годится, и с тем, что благотворительным организациям помощи инвалидам приходится перечислять деньги в бюджет, а не наоборот, как хотелось бы.
Вечером сапоги Лазаря снова оказались на зеленом коврике.
- Глаша, я сегодня весь ваш, более, чем когда-либо.
- Здесь не вытрезвитель, проспитесь в другом месте, змий огнедышащий. И вообще, если вы моложе моего дедушки это еще не значит, что я дам вам упасть в мои ямочки. Идите смешанным лесом, туда были посланы кандидаты и породовитее. Вот.
- Глаша, знайте, Фрейд тоже еврей. Почему ему есть место в пределах вашей комнаты, а мне в эту горницу бурной любви и сдобного счастья вход заказан? Я могу повисеть у вас на стенке рядом с Фрейдом, и компания пластинок Шнитке меня не смутит. И не смотрите, что я немного выпил, это в честь праздника. День работника кондитерской промышленности.
- А я думала день жестянщика.
- Как тут не спиться, Глаша, если половина всех профессиональных праздников имеет ко мне непосредственное отношение, а вторая половина опосредованное.
- Ха, тогда скажите почему в високосный год 29 февраля вы тоже напились? Я это хорошо знаю, мне Егорушка давеча сказал, когда примерз к лопате. Что это за праздник такой раз в четыре года?
- Вообще-то я не пью.
- И как часто вы не пьете?
- Это исключение.
- Глаша, готов биться об заклад…
- Еще вчера вы бились о стену, членовредительством вы ничего не достигнете, кроме гематом и ссадин. И не просите у меня йоду, все равно не дам. Ни того, ни другого.
И тут Лазарь Моисеич произнес монолог, достойный Глафиры Петровны. Он определенно был настроен на романтический лад. То ли водка из соседнего магазина, то ли селедка из того же магазина подействовали на старика. В жизни человека бывают такие моменты, когда он раскрывается, подобно цветку кактуса. Это должен был быть его звездный час.
- Поймите, Глаша – сказал он, воодушевившись - я мечтаю заблудиться в вашей прическе и не найти дороги обратно. Я не буду кричать «Ау» и звать на помощь, а также пытаться использовать мох вместо компаса. Я просто сяду на пенек, и пусть в моей руке не будет пирожка, чтобы съесть. Я хочу вас навсегда. Пусть ваши локоны, а не фаршированный карп, будут последним, что я увижу в жизни. Поймите, я не работаю в индустрии рекламы и не могу сделать леденец из непонятной субстанции. Но из вас леденец делать не надо, ваш леденец всем леденцам леденец, недаром я почетный работник конфетной промышленности. Мне хочется вас больше, чем фаршированной рыбы, а это тяжелый случай, посмотрите в мой паспорт.
Если такое красноречие не могло помочь Гелбельдергу оказаться в пушистых объятиях предмета его вожделений, то оставалось ждать только конца света. Но в ход событий вмешалось провидение.
Здравствуйте, папа!, – раздалось за спиной у нетвердо стоявшего на ногах почетного работника кондитерской промышленности – мамочка просила вам передать селедку в знак остывшей любви и былого уважения.

На лестнице стоял внебрачный сын Лазаря Моисеевича Димуля, на котором стоит остановиться и рассказать поподробнее.
Он был невысокого роста, если не сказать маленького, черноволос и умел улыбаться во все 32 зуба. Широта его улыбки вошла в поговорку на физфаке МГУ. Оставалось радоваться, что природа не наделила его таким же количеством зубов, что и у морской касатки. Тогда попытка широко улыбнуться могла закончиться для Димули плачевно, и ему неминуемо пришлось бы накладывать швы.
Перезрелый юноша 22 лет мечтал сделать карьеру и не хотел идти в армию. Поступить в аспирантуру у него не получилось, Димуля был удален с экзамена за списывание. Физика не давала возможности разбогатеть, и он окунулся в право, если не сказать влево. Но юриспруденция ему нужна была не больше, чем собаке пятая нога, все эти конвенции, реституции и юстиции и прочая дребедень. Подобно своему папаше он мечтал добиться успеха и положения в российском обществе, поэтому и выбрал правовую жизнь, но не в ущерб личной. Карьерист, подхалим и законченный проныра был женат на Розе Сухомлянской, выпускнице архитектурного института. Когда к нему приходили гости, а случалась это редко, ибо гости имели обыкновение жрать, он ругал свою жену за то, что она резала сырокопченую колбасу слишком толстыми ломтями.
- Мышан, персиковый мой, еще полгода и мы сможем купить стиральную машину. Режь тоньше, Москва не резиновая, – говорил он своей жене в таких случаях.
Димуля мечтал о федеральном бюджете, а у него бы только семейный, да и то скромный. Это не помешало ему найти работу по второй специальности. Он прошел все 23 собеседования и в первый раз оказался в конторе уже в качестве служащего.
- Позвольте представится, Люльевский, помощник юриста.
- Весьма. Садитесь за компьютер и пишите свой трудовой договор. – сказал ему молодой правовед Гурген, который нуждался в диминых услугах, а потому разместил объявление в газете «Работа и жизнь». Дима напечатал договор и протянул его Гургену.
- Хотите работать мало, а получать много. Мы это уже проходили. Вы не в госкомпанию пришли, а в юридическую фирму прозападного образца. Так что в виде исключения будете пахать как вол за копейки. Но это на первом этапе. Графу зарплата и время работы исправили? Ну-ка что у вас там? Если мы вас не выгоним, а выгоним почти наверняка, станете юристом с зарплатой семь тысяч долларов в месяц, повышенным артериальным давлением и геморроем в придачу. А пока - ненормированный рабочий день и зарплата пятнадцать тысяч деревянных, аббревиатура у.е. для вас пока не существует.
Мечта, – подумал Дима и снова сел за компьютер.
В то время, когда будущий «семь тысяч долларов» протягивал своему горемычному отцу пакет с селедкой, соседи вступали в неравный бой с никотином на лестничной клетке. Нужно ли говорить, что листья, завезенные царем-реформатором триста лет назад, оказались сильнее тети Паши и Люськи Скворцовой, куривших и обсуждавших последние новости.